— Зуев погиб, — сказал он. Не вопрос.

— В ноябре. Рикошет. — Я помолчал. — Он почти понял.

— Что почти понял?

— Про меня. — Я смотрел на стену. — Незаконченная фраза в блокноте. Я читал.

Капустин молчал долго.

— Он был умный человек, — сказал он наконец.

— Умный.

— И правильный.

— И правильный, — согласился я.

Мы помолчали. За стеной блиндажа было тихо — дневная тишина, редкие голоса. Фронт дышал ровно.

— Ларин, — сказал Капустин.

— Да.

— Я написал ещё один документ. Перед отъездом сюда.

Я посмотрел на него.

— Про что?

— Про Вязьму. Про выход. Подробно — как шли, какие решения принимал, что сработало, что нет. — Он смотрел на меня прямо. — И про то, чему научился у тебя. Что брал с собой в котёл из того, что видел в твоих решениях с июня по октябрь.

Я молчал.

— Это личный документ, — сказал он. — Не официальный. Я его никуда не отправлял.

— Зачем писал?

— Потому что когда пишешь — понимаешь, что знаешь, — сказал он. — И что не знаешь — тоже. — Пауза. — Я понял, что не знаю, кто ты. Но понял, что именно ты изменил мой способ думать о войне.

Это было больше, чем большинство людей говорили друг другу за всю жизнь.

Я не знал, что ответить. Молчал.

— Не надо ничего говорить, — сказал Капустин. — Я не для ответа.

Вечером пришёл Огурцов.

Он заглянул в блиндаж, увидел Капустина — остановился в дверях.

— Семён, — сказал я. — Заходи.

Огурцов зашёл. Посмотрел на Капустина — изучающе, как смотрят на человека, про которого много слышал.

— Огурцов, — представился он.

— Капустин, — сказал майор. — Слышал о вас.

— И я о вас, — сказал Огурцов. Сел на ящик у стены. — Вы тот, кто написал первый рапорт.

— Я.

— Правильно сделали, — сказал Огурцов.

Капустин посмотрел на него с интересом.

— Почему правильно?

— Потому что иначе бы потерялось, — сказал Огурцов. — Хорошее теряется, если не записать. Это всем известно, но мало кто записывает.

— Зуев записывал, — сказал я.

— Зуев записывал, — согласился Огурцов. Сказал это спокойно, как факт — не горько, не торжественно. Просто факт.

— Вы знали его хорошо? — спросил Капустин у Огурцова.