Вы, господа лицемеры, отвернулись, брезгливо зажав носы. А в это время брошенные всеми дети не сдохли от голода. Они встали к раскаленным плитам, чтобы печь хлеб. Они сели за швейные машины Зингер. Они своими худыми, покрытыми мозолями руками выстраивают новую жизнь!

И пока вы тонули в своем грязном лицемерии, трясясь над дутой репутацией, обычный мальчишка-приютенец бросился в ледяную мглу Фонтанки! В лютую метель, без пальто, синея от холода, он прыгнул в снег, чтобы вырвать у верной смерти выброшенного кем-то младенца! Он снял с себя последнее, чтобы укутать ребенка. Не за орден на грудь. Не за похвалу. За живую душу!

Стыдно, господа! Ваш светский блеск — гнилушка, смердящая на болоте. И мне стыдно дышать с вами одним воздухом. Но Петербург состоит не только из фарисеев! Я призываю истинных меценатов, людей с горячим сердцем, дельцов с чистой совестью обратить свой взор на приют Шаховского. Пока фальшивые благодетели пропивают и закладывают прошлое, там, в этих казенных стенах, куется будущее нашей Империи!'

Я опустил газету. Грудь тяжело, со свистом вздымалась, втягивая воздух порциями. Но внутри, перебивая тошнотворную горечь порошка, разливалось невероятно приятное, мстительное тепло.

Кот молча, без лишней суеты, поднес к моим губам кружку. Я сделал еще несколько жадных глотков, чувствуя, как прохладная жидкость утоляет жажду. Откинувшись на подушку, я тяжело, со свистом втянул воздух.

— Не зря, — прохрипел я.

— Тут еще, — глухо буркнул Кот, и неловко положил ее мне на грудь. — Это уже суворинское «Новое время». Антон Павлович написал.

Я вяло пошевелил пальцами, перехватывая шуршащие листы. Текст снова поплыл перед глазами мутными волнами.

Переждав слабость, я скосил глаза.

Статья называлась «Живые души и казенные циркуляры». Подпись: Антоша Чехонте.