«Не так давно столичная пресса, и мы в том числе, совершили великий грех поспешного суждения, — гласили ровные типографские строки. — Когда мерзавец-управляющий приюта имени князя Шаховского Мирон сбежал, выгребши казну до последней копейки и оставив после себя лишь ворох грязных любовных скандалов, мы с упоением вылили ушаты грязи на попечительницу заведения, тайную советницу Анну Францевну.Общество растоптало репутацию этой благородной женщины. Трусливый попечительский совет, все эти господа с громкими фамилиями, дрожа за свои честнее имена, просто умыли руки. Они бросили сотню невинных детей пухнуть от голода, отвернувшись от приюта как от зачумленного барака.А что же сделала тайная советница? Оказавшись в эпицентре позора, впав в жесточайшую меланхолию от чудовищной, несправедливой травли, она стала единственной, кто не бросил сирот на произвол судьбы! Забыв о собственной боли, эта хрупкая женщина закрыла детей собой. Она выстроила из разоренного приюта истинно светлое и чистое место. Она сохранила им жизни.И инспекция, пытавшаяся найти крамолу там, где живет подлинная святость, лишь доказала ее абсолютную правоту. Даже высшее столичное духовенство в лице протоиерея Орнатского низко поклонилось трудам Анны Францевны, назвав их истинно христианским подвигом. Сегодня весь Петербург должен просить прощения у этой великой женщины — идеала русского меценатства и истинной Матери сирот!»

Я тяжело сглотнул. Но на губах сама собой расползлась ухмылка.

Всё. Они сами изголодавшись по настоящим, а не выдуманным драмам, слепили из Анны Францевны живую святую. Никто и никогда больше не посмеет вспомнить ей старый скандал с Мироном. Ее репутация не просто отмыта, она не прикосновенна.

— Убери… — просипел я. — Всё… Дело в шляпе.

Голова закружилась с новой силой. Казалось, кровать медленно плывет по волнам. Хотелось просто провалиться в спасительный, глубокий сон.

Я с хриплым свистом втянул воздух, собираясь отдаться долгожданному сну.

В коридоре послышались гулкие, уверенные шаги. Дверь лазарета негромко скрипнула, и Кот, сидевший на табуретке, вдруг напряженно выпрямился, пряча газеты за спину.

На пороге, заслоняя свет, выросла высокая фигура в черной рясе.

Глава 2

Шагнувший в лазарет человек в черной рясе впился взглядом в мое лицо.

Он был молод, явно меньше тридцати, с рублеными чертами, волосы туго стянуты в хвост.

— Арсений, полагаю? — то ли спросил, то ли констатировал он. — Отец Иона. Назначен духовным окормителем сего заведения.

Я попытался приподняться на локтях, не вышло, пришлось просто коротко кивнуть.

— Наслышан. — Священник остановился у изножья койки. — Броситься в самую стужу ради невинной души… Церковь ценит подобную жертвенность. Вы совершили благое дело.

Костлявые пальцы легли на крест.

— Однако, — голос его налился металлом, — епитимья, наложенная протоиреем, остается в силе. Как только встанете на ноги, жду на каждой службе.

Под ребрами неприятно кольнуло.

Этот станет занозой. Такого не купишь и договориться будет трудно, если вообще возможно. Придется перекраивать логистику подпольной сети, подстраиваясь под церковный колокол.

Отец Иона перекрестил меня и вышел.

Кот шумно выдохнул, вытягивая из-за спины измятую газету.