— Арсений? — Голос прозвучал сухо. — Анна Францевна велели справиться о вашем здоровье и передать: как только встанете на ноги — она ждет вас. — Служанка вздернула подбородок. — И просили добавить: отговорки не принимаются.

— Отряхиваться возле выхода надо, али не учили, — прохрипел я. — И здороваться, — не удержался я от подколки. — И передайте Анне Францевне мою благодарность за заботу и что иду на поправку. Все хорошего!

Посланница смерила меня недовольным взглядом, но отвечать ничего не стала. Не прощаясь, развернулась и скрылась за дверью.

Лицо у меня скривилось, виски снова заныли.

Три дня спустя слабость неохотно сдала позиции, оставив после себя лишь легкое головокружение да противный сухой кашель. Ноги снова уверенно держали. Коридоры приюта встретили привычным гулом и запахом капустной похлебки.

Возле кабинета директора пришлось притормозить. Дверь оказалась приоткрыта, и оттуда доносился рокочущий бас, то и дело срывающийся на заискивающий фальцет.

— … исключительно прискорбное недоразумение, Владимир Феофилактович! Мой болван-секретарь, мерзавец эдакий, засунул ваше прошение под сукно. Недоглядел! Я же всей душой за сиротское дело!

Заглянув в щель, мне удалось разглядеть тучную фигуру в медвежьей дохе. Мужчина обильно потел, промокая багровую шею батистовым платком, и тряс пухлым конвертом над столом.

— Вот, извольте принять. Семьсот целковых на нужды. И смею надеяться, уважаемый директор, в очерках господ журналистов мое имя… не всплывет? Мы ведь люди русские, православные, завсегда договориться можем.

Голос директора прозвучал на удивление твердо, с прохладцей:

— Приют с благодарностью принимает ваш дар, Афанасий Петрович. Уверен, пресса непременно узнает о вашем проснувшемся благородстве.

Мужик облегченно выдохнул, выкатился из кабинета, едва не задев меня плечом, нахлобучил шапку и рысью помчался к выходу.

Переступил порог и плотно прикрыл дверь. Владимир Феофилактович сидел за столом, гипнотизируя взглядом пачку ассигнаций. Пенсне съехало на самый кончик носа.

— Видели? — выдавил директор, поднимая ошалелые глаза. — Семьсот! А утром заезжал поверенный барона фон Шталя. Привез триста рублей и слезное письмо. Якобы барон изволил пребывать в отъезде и пропустил наше обращение. Тоже деликатно намекал, что огласка его сиятельству ни к чему.

Педагог нервно рассмеялся, убирая деньги в железный сейф.