— Лучшие танкостроители страны, — ответил Максим. — Без них нам не обойтись.

Петров долго смотрел на него, потом кивнул.

— Ладно, пробиваю.

После разговора с Петровым Максим направился в цех. Сердце ныло, но надо было работать. Он зашёл в инструменталку к Федотычу. Старик сидел за верстаком, точил какую-то деталь.

— Сергеич! — обрадовался он. — Живой, здоровый! А мы уж думали, сгинешь в Москве.

— Сгинуть не сгинул, — усмехнулся Максим. — Но чуть не сгинул.

— Рассказывай.

Максим присел на табурет, коротко пересказал про Кремль, про Сталина, про Ежова. Федотыч слушал, качал головой.

— Ох, чует моё сердце, не к добру это, — сказал он. — Ежов наверняка злопамятный. Ты его при всех осадил, он тебе этого не простит.

— Знаю, — вздохнул Максим. — Потому и спешу. Надо успеть сделать главное, пока меня не убрали.

— Что главное-то?

— Танк довести. Серию запустить. А потом — новую машину, с усиленной пушкой. И «Катюши». И самоходки.

— «Катюши»? — переспросил Федотыч. — Это чего такое?

— Секрет, — улыбнулся Максим. — Потом узнаешь.

Через несколько дней приехали те, кого Максим ждал больше всего. Он встретил их поезд ранним утром. На перроне было свежо, изо рта шёл пар. Максим волновался как мальчишка — ведь он знал этих людей по легендам, по книгам, по фильмам.

Вагон остановился, дверь открылась, и первым вышел Михаил Ильич Кошкин — невысокий, плотный, с усталым, но умным лицом и цепким взглядом. За ним следовал Александр Александрович Морозов — молодой, высокий, с живыми глазами и быстрыми движениями.

— Товарищ Егоров? — Кошкин подошёл, протянул руку. — Кошкин. А это мой заместитель, Морозов.

— Очень рад, — Максим пожал руки обоим. — Проходите, располагайтесь. Разговор серьёзный.

Они прошли в гостиницу. Максим выделил им лучшие комнаты, приказал накормить, напоить, дать отдохнуть. А вечером пригласил к себе в кабинет.

Когда они остались втроём, Максим закрыл дверь, разложил на столе чертежи Т-34.

— Вот, смотрите. Прошу критиковать безжалостно.

Кошкин склонился над чертежами. Морозов встал рядом. Они смотрели, молчали, переглядывались. Потом Кошкин поднял голову. Глаза его горели.

— Это ваша работа? — спросил он.