380 вольт — это не 220. 380 не отпускает. Мышцы сводит в обратную сторону от той, что нужна, чтобы разжать кулак, и ты держишь провод крепче с каждой миллисекундой, и ток идёт через грудь, и сердце делает что-то такое, чего сердцу категорически не следует делать.

Последнее, что я подумал — совершенно отчётливо, почти спокойно, — что умираю от собственной тупости. Двадцать шесть лет в системе, Чечня, Сирия — и вот. Забор. Восемь соток.

Потом стало темно.

Темнота была не пустая.

В ней что-то происходило — какое-то движение, покачивающее, неровное. Был запах: незнакомый, сложный — пот, махорка, сырое дерево, немного мочи и хлеба. Под спиной что-то твёрдое.

Я открыл глаза.

Деревянный потолок в полутора метрах от лица. Тёсаные доски, между ними щели, в щели видно серое небо. Потолок качался — нет, качался я. Точнее, то, на чём я лежал.

Нары. Деревянные жёсткие нары.

Я сел. Медленно, ожидая головокружения, — не было. Тело слушалось — но как-то странно, как будто масштаб изменился. Я посмотрел на руки.

Молодые руки.

Я смотрел на них несколько секунд. Пальцы сжались и разжались по команде — слушаются. Но это были руки двадцатилетнего. Никакого шрама на правом запястье — память о Грозном, девяносто пятый. Никакой деформации мизинца левой руки, сломанного в Сирии и неправильно сросшегося. Никаких вен, набрякших от возраста. Никаких пигментных пятен.

Чистые. Молодые.

Вагон. Товарный вагон — теплушка, с нарами в два яруса. Человек тридцать, все в форме. Советской военной форме — гимнастёрки, обмотки, пилотки. Трёхлинейки у стен и между ног.

Напротив сидел парень лет восемнадцати, конопатый, жевал из мешочка.

— Очнулся? — сказал он. — А то лежишь, лежишь. Ларин! Живой?

Ларин. Меня назвали Лариным.

— Сколько времени? — спросил я. Голос вышел чужой — выше, чем мой, моложе.

— Почти пять утра. Брест миновали уже.

Брест. Пять утра.

Я сидел на нарах и дышал. Методично. Вдох — четыре счёта, задержка — четыре, выдох — четыре. Паника — это физиология. Физиологию можно регулировать.

Что я знал точно: я не умер. Или умер, но попал не туда, куда обычно. Я был в теле — молодом, незнакомом, послушном. В советском товарном вагоне. Вокруг красноармейцы. За бортом — рассветная Белоруссия.

Брест. Пять утра. Лето.