Томас едва заметно дернул щекой. Раздражение в его лице уже перешло в настороженность. Он махнул рукой, разрешая продолжать, и в этот момент я почувствовал, что комната в Вашингтоне сжалась у меня перед глазами. Кубинец достал видеокассету, поставил ее на стол рядом с папкой и не сразу двинул к видеомагнитофону. Он дал американцу время увидеть предмет, распознать формат, оценить старомодную, почти грубую материальность носителя.

— Я предпочел личную передачу, — произнес кубинец. — Здесь картинка и звук. Материал наш. Люди ваши, и база ваша. Политические последствия в случае даже частичного отказа, тоже будут ваши.

Томас откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и сказал с подчеркнутой сухостью:

— Если это монтаж, если это провокация, если вы рассчитываете испугать нас театром, вы зря тратите время.

— Тогда давайте не будем тратить его понапрасно, — ответил кубинец и вставил кассету.

Экран ожил с неприятной честностью плохого служебного света. Камера показывала помещение, которое сначала можно было принять за тренировочный зал. Маты, скамья, медицинские носилки у стены, люди в форме, инструктор с жестким лицом, молодой спецназовец, короткий обмен репликами перед схваткой. Потом в кадр вошел пленный. Худощавый, собранный, с тем экономным способом держать корпус, который выдает человека, давно отвыкшего от лишних движений. Субтитры шли внизу экрана сухой строкой: фамилия, имя, звание, подразделение, дата прибытия на базу. У каждого американца и у каждого пленника. У Томаса изменилось выражение глаз. Раздражение уступило место тому виду внимания, который появляется у чиновника высокого уровня при встрече с подлинной угрозой, а не с пустым шумом.