Вот этот вопрос и был той точкой, ради которой весь спектакль и строился, только спектаклем тут не пахло. Пахло юридической петлей, подтянутой к чужой шее очень аккуратной рукой. Кубинец выключил видеомагнитофон, и экран погас.

— Куба хочет, чтобы Соединенные Штаты перестали лгать, — сказал он. — Первый пункт. Немедленное прекращение публичной кампании о «нападении Кубы на базу Гуантанамо». Второй пункт. Начало практического разговора об отмене санкционного давления. Третий пункт. Запуск реальной процедуры по отказу от вашей базы на суверенной кубинской территории. Четвертый пункт. Компенсация затрат на сбор, систематизацию и юридическую подготовку данного материала.

На словах о базе Томас моргнул, очень медленно, потом рассмеялся коротким, пустым смехом, в котором уже не было уверенности.

— Вы пришли требовать демонтаж американской позиции в Карибском бассейне под угрозой вот этой видеокассеты?

— Я пришел показать вам цену ближайшего будущего Республиканской партии, — ответил кубинец. — Через несколько месяцев у вас президентские выборы. Ваши газеты, ваши телеканалы, ваши оппоненты в Конгрессе, ваши правозащитники, ваши адвокаты семей военнослужащих, ваши испаноязычные станции Флориды. Всем этим людям очень понравятся следующие части. Там будет больше лиц, больше документов, больше фамилий, и больше крови. И ни буквы закона.

— Это шантаж, — произнес Томас, уже не скрывая потрясения.

— Это деловое предложение, — спокойно парировал кубинец. — Шантаж начинается в момент, где стороне не оставляют выхода. У вас выход есть. Прекратите кампанию. Сбавьте тон. Займитесь внутренней уборкой. И ни один кадр этой пленки не покинет рамку частного ознакомления.

Томас встал и отошел к окну. Его плечи чуть поднялись, затем опустились. Человек считал. Не мораль. Не честь флага. Не то, что скажут о нем потом мемуаристы. Он считал ущерб от проигранных выборов, уход в отставку, истерику прессы, утечки, реакцию Пентагона, гнев администрации, возможный удар демократов по республиканцам. Уже своей жизнью жила паника, просто прилично одетая. Я видел в его лице внутренний перелом и ловил себя на странном ощущении: мне его почти жаль. Почти… Затем всплывал Гуантанамо, «куклы», хрип в коридоре, инструкция о бережном использовании «материала», и жалость ушла без следа.

— Вы понимаете, что в Вашингтоне есть люди, которые воспримут это предложение не как возможность, а как объявление скрытой войны? — спросил Томас, не оборачиваясь.