Рональд Рейган взял в свои руки папку не в пресс-образе, а будучи в раздражении человека, которому принесли не просто проблему, а проблему в самый неподходящий момент. Выборный год и без того требовал от него держать лицо перед страной, союзниками, военными, донорами и собственной администрацией. Теперь на стол лег материал с кадрами из Гуантанамо, где американские военнослужащие и люди из особого круга вели себя не как защитники порядка, а как хозяева подпольной бойни.

В кабинете, кроме президента, были William Casey (Уильям Кейси), директор ЦРУ, George Shultz (Джордж Шульц), государственный секретарь, Caspar Weinberger (Каспар Уайнбергер), министр обороны, и еще пара людей из ближайшего окружения, чьи лица редко попадали в газеты, но чьи подписи потом стояли под самыми неприятными решениями. Проигрыватель остановили на одном из кадров, где инструктор говорил про «material» (материал), а под ним шли субтитры с его полным именем, званием и местом службы. Несколько секунд в комнате держалась тишина. Потом Рейган с силой бросил карандаш на стол.

— What in the hell is this? (Что это, к черту, такое?) — спросил он, и голос у него прозвучал не актерски, не президентски, а по-настоящему зло. — Кто, мать вашу, решил устроить мне маленький частный Абу-Грейб за двадцать лет до того, как страна вообще узнала это слово?

Шульц, державший себя обычно суше банковского отчета, на этот раз даже не стал сглаживать. Он снял очки, потер переносицу и произнес с ледяной злостью:

— Это не дипломатическая неприятность. Это политическая мина под весь наш карибский контур. Кубинцы пришли не с жалобой. Они пришли с ножом к горлу, и хуже всего то, что нож настоящий. Если запись подлинная, а она, черт побери, выглядит подлинной, мы имеем не «кубинскую агрессию», а федеральный скандал с международным довеском.

Кейси не любил оправдываться, и именно поэтому его молчание в первые секунды выглядело особенно плохо. Он сидел тяжело, сдвинув брови, и смотрел на экран так, будто пытался прожечь пленку взглядом и добраться до того места, где ее можно объявить подделкой. Но материала было слишком много. Слишком точные лица, слишком плотная фактура, слишком узнаваемые помещения, слишком аккуратные подписи под людьми, чьи биографии не должны были гулять по чужим столам.

— Кто-то на базе просрал контроль, — сказал он наконец, жестко и низко. — Или у кубинцев там выросли уши длиной в милю.

Уайнбергер резко повернулся к нему: