Томас тяжело сел, и в этом движении было больше поражения, чем в любом признании. Он пока не соглашался, не капитулировал, не давал ничего, кроме паузы. Однако пауза уже принадлежала не ему одному. Кубинец это понял и поднялся, аккуратно забрав кассету, оставив папку и краткую записку с контактным каналом. Тонкий ход. Бумагу он оставлял, живое изображение уносил с собой. Американцам было что обсудить, но не было ничего что можно запереть в собственный сейф.

— Señor Thomas (сеньор Томас), — сказал он у двери. — Ваше правительство любит говорить о контроле. После этого просмотра у вас появится шанс доказать, что это слово для вас еще что-то значит.

Когда дверь закрылась, Томас остался один. Я видел, как он сидит, не трогая папку, и смотрит в стол. На лице не было ни дипломатической маски, ни привычной надменности. Только растерянность человека, которому принесли не угрозу даже, а зеркало с очень точным отражением ближайшего будущего. Через несколько секунд он нажал внутреннюю кнопку связи и потребовал двух человек: юриста и представителя по спецвопросам. Голос у него дрогнул лишь в одном месте.

Грег Томас уже понял: Гуантанамо перестало быть удобной дубинкой против Кубы и внезапно превратилось в мину под собственным ковром. И эта мина теперь тикала не в карибской темноте, а в календаре до выборов.

Я снял ладони с края стола в Гаване и понял, что пальцы снова онемели. В комнате стояла та особая тишина, которая приходит после точного удара. Не победа. Не облегчение. Пространство перед следующим ходом. Когда Измайлов вошел, он сразу увидел по моему лицу главное и спросил без вступления:

— Потрясен?

— Да, — ответил я. — И испуган. Вернее, уже не он, а его система.

Филипп Иванович кивнул, медленно, одобрительно.

— Значит, мы попали куда надо. Теперь ждем ответ и готовим вторую коробку с гвоздями. Американцы редко проглатывают унижение, даже со второго раза. Зато считать умеют прекрасно.

В Белом доме важные бумаги не бегают по его коридорам открыто. Они проникают в кабинет в кожаной папке, в сопровождении человека с безликим лицом, и оседают на столе уже не документом, а угрозой. К полудню второго дня материал, переданный кубинцами через их дипломатический канал, с кассетой полученной по дополнительному запросу американской стороны, вошел в узкий круг. От Грега Томаса, выше, в Государственный департамент, потом копия в ЦРУ, и уже после этого — в ту нервную точку Вашингтона, где политика перестает притворяться приличной дамой и начинает говорить своим настоящим языком, языком хабалки.