— «Просрал» — очень мягкое слово, Билл. У меня на экране бойцы «Дельты», у меня здесь надзиратели, у меня тут какой-то сукин сын из твоих с ментоловыми сигаретами, у меня пленники, советские, афганцы, кто угодно, и все это происходит на военном объекте США. Если это выплывет до ноября, демократы будут жрать нас живьем, не прожевывая.

Рейган ударил ладонью по столу. Не театрально. В этом движении жила ярость старого ковбоя, которого загнали в комнату, где нельзя стрелять.

— I want names. I want chains. I want to know who authorized this filth. (Мне нужны имена. Мне нужна цепочка. Мне нужно знать, кто санкционировал эту грязь.)

Он перевел взгляд на Кейси.

— И если там будет хоть один твой человек, который решил поиграть в чертового гладиатора на моей базе, я хочу знать об этом раньше, чем об этом узнает New York Times (Нью-Йорк Таймс).

Кейси поднял голову медленно, с тем опасным спокойствием, которое у него всегда появлялось перед контрударом.

— Mister President (господин президент), сейчас главная проблема не в том, кто именно на базе перегнул палку. Главная проблема в том, что кубинцы не просто получили доступ. Они системно работали внутри нашего периметра. Это уже не скандал, это пробой в безопасности. И если они пришли с этим материалом один раз, у них может быть еще.

Шульц отрезал почти сразу:

— Прекрасно. Значит, у нас две задницы вместо одной. Внутренний скандал и внешний шантаж. Вопрос в том, что тушить первым.

Уайнбергер, тяжело положив руки на стол, заговорил уже не министром, а человеком, у которого перед глазами встал Конгресс и сенатские слушания.

— Первым мы тушим утечку и базу. Немедленно. Изолировать командование, заморозить журналы, перетряхнуть все линии связи, поднять контрразведку, убрать с глаз тех, кто слишком много видел. И ради всего святого, прекратите разговоры про «нападение Кубы», пока мы не поймем, чем именно они нас держат. Каждое новое заявление Госдепа теперь выглядит не нападением на Гавану, а попыткой заткнуть рот самим себе.

Томас, которого на этот уровень пустили уже позже, стоял чуть в стороне и молчал, понимая, что его роль — не участвовать, а пережить. Именно он видел кассету первым. Именно он принес наверх первую формулировку. Рейган бросил на него взгляд, не обещавший ничего хорошего.

— Thomas (Томас), вы верите в подлинность?

— Да, сэр, — ответил тот, не пытаясь юлить. — Там слишком много внутренних деталей. И кубинец держался не на понтах. Он знал, что именно показывает.

— И что они хотят? — спросил Рейган с такой интонацией, что в ней уже заранее жило слово «невозможно».